19 декабря 2003 года.

МОЛИТВЫ ВРЕМЕНИ РАЗЛОМА

ДВЕ СТРАНЫ

Уже не листопад.  

Еще не гололед.  

В душе и за окном –  

Октябрьская прохлада.  

Какое счастье –  

Жить  

И знать, что все пройдет,  

Что не к кому спешить  

И сожалеть не надо.  

Живу в другой стране.  

Звонят колокола.  

Из той, где прежде жил –  

Ни отклика, ни звука.  

Все - думы. Все - дела.  

И память подвела,  

Когда и с кем была  

Последняя разлука.  

Гуляю иногда.  

Внезапный окрик:  

"Стой!" –  

Ломает резко шаг.  

С трудом соображая,  

Не вдруг осознаю:  

Не свой... Не свой? Не свой!  

Чужой я той стране.  

А эта - мне чужая.

С перевала хорошо видно. Здесь прозрачный горный воздух, далеко просматривается горизонт в обе стороны. На разломе эпох возникали самые значительные произведения мировой культуры...

Мы еще не знаем, что останется в истории на развалинах социализма, не готовы подвести итоги и выделить главное. Но появление авторов, пытающихся размышлять на этом переломе, вызывает знаково. Очередной свой сборник стихов Михаил Сопин назвал "Молитвы времени разлома". Позднее он скажет: "Я пишу не стихи, а молитвы от имени ушедших и уходящих". Он уже и сам не молод - за шестьдесят, болен, пережил инфаркт...

Меняется стихотворный стиль - свойственная раннему периоду цвети-стость сменяется хирургическим анализом, краткостью, афористичностью, вот только частушечная лихость порой поэту не изменяет. В стихах трудно дышать из-за жесткости горнего воздуха. Возможно, к этому надо привыкнуть.

"Я той стране не свой..."  

Да, не свой.  

Читавшие предыдущие главы моего "Дневника писателя", я думаю, в этом уже убедились. Но тогда оставалась мечта о будущем. Надежда. Будущее пришло, не узнанное в лицо:

"Друг стал похожим на врага,

А враг - на друга...

Смятость. Снулость.

Все возвратилось в берега.

Все на круги свои вернулось".

Может быть, это только переходный период? Вот что-то пройдет, продвинется еще немного...

"Куда спешим? Не знаем...  

Потупив в землю взгляд,  

С сомнительным сознаньем  

Гребем вперед-назад.  

Полипы вечной гнили  

Юродствуют, грубя:  

"Нас предали! Забыли!"  

Вы предали себя».

Может быть, это скорее скоропись времени, чем отстраненная - впрочем, вполне достойная позиция "жить своей жизнью, не замечая творимой вокруг мерзости". Больше газета, чем взгляд из прошлого в вечное.

Когда-то живущий в Крыму во время Октябрьской революции Иван Бунин писал о том, как он носит на дачу песок и топит камин. "Окаянные дни" он напишет уже потом, в Париже. А Макс Волошин, находящийся от него в нескольких десятках километров, смотрел на улицу и уже тогда писал о том, что видит (правда, этих строк никто, кроме самых близких Волошину людей, в то время не читал). Разные подходы ко времени и к себе могут быть у поэта. Разные. Это его право... Заслуженная артистка России Е.Н. Распутько так охарактеризовала поздние стихи Михаила Сопина:

- Когда маленький ребенок ступает ножками в холодную воду, ему хочется их отдернуть. Но вот он ножками немного поболтает, привыкнет... и уже не так страшно. А для здоровья полезно.

Сборник Михаила Сопина "Молитвы времени разлома" издается за счет автора в ста экземплярах с серийной обложкой частного издателя. Мы раздаем его по знакомым. Отклик в печати - нулевой, если не считать рецензии величиной с два спичечных коробка Саши Кучера «Книжка для дураков» (областная газета «Зеркало, 4 апреля 2001 года), в которой приведены слова критика Сергея Фаустова: «Михаил Сопин забивает последний гвоздь в гроб российской дурости. Но вся беда в том, что дураки этого не замечают»

Ну почему же последний? – дурости нет предела. И не только российской. Дурость - понятие межнациональное...

Вот еще цитата из рецензии Саши Кучера: «Концентрация страшная, химически чистая. Сопин верен себе – он, как паталогоанатом, исследует современность. И если предыдушая книга «Обугленные веком» пронизана нежностью и прощанием, то в «Молитвах...» автор беспощаден. Веку он вынес приговор, а вот человеку... Человек сам себе вынес:

«Кончается двадцатый век – в крови, в моленьях и надеждах. Стереотипен человек и жалок в действах и одеждах». «Поэзия? Куда такую? С ней больно сердцу и уму. Я ничего не публикую, не нужно это никому», - признается Сопин. От книги холодно. Стужа прозрения сильнее всякой другой».

* * *

Крик взбулгаченных ворон.

Голоса со всех сторон:

«Ты люби, меня, люби,

Луною утомленная,

Пока водятся рубли,

Пока шуршат зеленые!»

Частушечки. Гармошечки.

Совхозные хиты.

Зашторены окошечки

С утра до темноты.

Заспано. Затравлено.

Нравы таковы

–Российская окраина

Под боком у Москвы.

Жить, как есть, Желанья нет.

Умирать не хочется.

В центр бы выправить билет,

Да столица - склочница:

Склочница-притворщица,

Брешет и не морщится.

Эх ты, дума моя, дума,

День ненастен. Ночь темна.

Воровская, мусорская,

Пролетарская страна:

Умным – рюмочка вина.

Вечным нищим – знаки...

Выживают сорняки.

Пропадают злаки.

Девки плавают в вине,

На сосках помада.

Бомж повесился в окне,

Очумев от смрада.

Полу-судьи, полу-урки,

В лицах оволчение

–Демонстрируют придурки

Ополчение.

Что там? Кто там?

Ска-ра-бей нич-ком!

Бородой в гранатомет...

Мир фугасный

Красным веничком

Чистилище метет.

* * *

Смешалась боль

Святых и подлых.

Не панацея –Меч и щит.

И то, что в молодости подвиг,

Иначе в зрелости звучит.

Больных идей, Пустых идиллий

Нет сил осмыслить,

Боже мой!

Куда бы мы ни уходили,

Какой бы бред ни городили,

Придется двигаться домой.

Ни бег нас не спасет,

Ни битва,

Ни триединство,

Ни чума.

В себе – алтарь.

В себе – молитва.

 себе –Свобода

И тюрьма.

* * *

Нет, жизнь моя не горький дым.  

Я не свожу с тобою счеты.  

О чем ты, Родина, о чем ты?  

Я жив  

И, видит Бог,  

Любим.  

Могли мы все пройти вдвоем!  

Не по моей вине разлука...  

Пришел,  

А в имени твоем  

Ни смысла прежнего,  

Ни звука.

* * *

Не выношу прощений поздних.  

Отмщенья нет.  

А боль жива.  

Раскаяния горький воздух –  

Тлен. Эхо. Мертвые слова.  

Народ предаст, продаст, отступится...  

Не в первый раз ему уже...  

Дай сил мне,  

Мысль,  

Дай сил, заступница,  

Дай сил на тяжком рубеже.

ПУСТИВ ПО КРУГУ ШКАЛИК...  

(Оперная партия)

Пустив по кругу шкалик,  

Лепил народ божка.  

Рождался полукарлик  

С ухваткой мужика.  

Не чувствуя напасти,  

Толпа гудит хмельней.  

А карлик – ближе к власти,  

А он уже над ней!  

Навис над серым роем  

И дразнит кумачом.  

Зовет народ героем,  

А сделал – палачом:  

Немым велит молиться,  

Слепцам – поклоны класть,  

Стреляет пастве в лица,  

Отняв у Бога власть.  

Чуть зыркнет –  

Мы немеем,  

Вдыхая страх крутой.  

И стал  

Народ  

Пигмеем  

У карлы под пятой.

В КОСМАТЫХ МЫСЛЯХ

Я думаю, далекий брат...  

Не нам одним  

Не впрок примеры.  

Мы взяли веру напрокат  

И стали  

Призраками веры.  

Бродячий европейский миф –  

Я вижу,  

С горечью итожа,  

Переувечили своих,  

А результат победы –  

Тот же.  

Поминки. Праздник.  

Эпатаж станичников,  

Безродных татей?  

В косматых мыслях:  

«Отче наш!», -  

А на губах –  

Полынь проклятий.

НА НИЩИХ И ВЕЛЬМОЖ

Тропа дана. Сума дана.  

Любви отведен час.  

И приговоров письмена  

Начертаны для нас.  

Играет власть –  

Все карты в масть.  

Власть сирых –  

Плеть судьбы:  

Назад – столбы.  

Вперед – столбы.  

И по бокам – столбы.  

Защиты нет. Пощады нет.  

И свет в окне – крестов.  

И от тенет, и от клевет  

Бессилен храм Христов.  

Так назревает для страны  

Проблемы острый нож –  

Не Богом мы разделены  

На нищих и вельмож.  

Одним – в цари,  

Другим – в псари,  

И предрешен вопрос?  

Нет.  

Умирает псарь, как царь,  

И царь гниет, как пес.

В СЕБЕ ПОВЕРЖЕННЫЕ НИЦ...

Любвевождизм чеканит наши лица.  

Так мало умных и красивых лиц.  

Видать, нет сил самоопределиться.  

Живем – в себе поверженные ниц.  

Поди, уклад столетий опровергни!  

Не изгнан,  

Не осужден,  

Не убит,  

Живу на взрыве  

Двух больных энергий –  

Своих страданий  

Мадам, Россия,  

Облетают листья.  

В глазах твоих откуда эта стынь?  

На рынке изнасилованных истин  

Горит наследство  

Попранных святынь...

* * *

Стране,  

В которой жизнь теряет цену,  

Все отдано.  

Пуста душа. Готов.  

Свое сыграл.  

Других прошу на сцену –  

В безликий зал  

Паяцев и шутов.  

Гляжу вокруг:  

В речах, в деяньях – серо.  

Пока бродил по серости дорог,  

Спилась Любовь,  

От слез ослепла Вера,  

Надежду сам я выгнал за порог.  

* * *

Кончается двадцатый век  

В крови,  

В моленьях и в надеждах.  

Стереотипен человек  

И жалок  

В действах и в одеждах.  

Мысль на меже. На рубеже!  

Живет разгадка – еле слышно –  

Что человеком быть уже  

На белом свете  

Не престижно.

* * *

Не проклинаю этот свет  

За неразборчивость деяний.  

Мир будет до скончанья лет  

Творить себя без покаяний.  

Встречая одинокий взгляд,  

Прошу:  

Беги от злобной жажды.  

Все наши боли отболят.  

Все слезы высохнут однажды.  

Гляжу в себя,  

В былую даль,  

И понимаю ближе к краю:  

Мне человека в жизни жаль!  

А человечества – не знаю...  

14 декабря 2004 года.

НА РУБЕЖЕ МОЕМ ПОСЛЕДНЕМ

Я уже писала, что книги Сопина зачастую делалось так: когда появлялась возможность, собиралось опубликованное в газетах или автор брал первую попавшую под руки кипу стихов и набирал, сколько требовалось. Составлять сборники он так и не научился, к собственным детям-стихам объективным быть не мог. Подборки делались под настроение, а потом обнаруживалось, что самое главное осталось "за бортом"...

Так создавались и "Молитвы времени разлома". Разбираясь в оставшемся, я досадовала. К счастью, в Вологодском отделении Союза писателей России подошла его очередь на брошюру из серии "Вологда-XXI век". (Здесь надо сказать доброе слово в адрес Вологодского отделения Союза писателей России, которое при поддержке Администрации Вологодской области в самые тяжелые после-перестроечные времена дало возможность местным авторам издаваться, выходить к читателям со своими произведениями).

Сборник "Свобода - тягостная ноша" составляла я. Михаил в то время в тяжелом состоянии был в больнице и только внес коррективы. Сказать свое слово в выборе материала я предложила и секретарю Союза писателей Виктору Плотникову. Но он ничего не изменил, только заголовок сборника не понравился (слишком публицистично!).

Был предложен другой вариант - "Тягостная ноша", но мне он показался безликим, да и Михаил не согласился категорически.

- Автор и есть публицист, - сказала я в Союзе. - У него такое лицо. А "Тягостная ноша"... что-то от такелажа: "Цемент", "Железный поток".

Тираж у этих малоформатных брошюр был приличный - 999 экземпляров, их рассылали по области, раздавали для пополнения школьных библиотек. Не знаю, читали ли где Михаила - в прессе резонанс был нулевой.

 ... Я бы не сказала, что в Союзе писателей и вообще в Вологде к Михаилу отношение плохо. Относятся - как умеют. По-человечески даже, может, получше, чем к другим: когда состояние здоровья стало совсем тяжелое, Михаил Карачев посетил больницу, пытался содействовать в улучшении бытовых условий. Но больница сама была в хроническом кризисе...

 Как всем членам Союза, ему выдают пособие в размере 350 рублей в месяц. Приглашали и продолжают приглашать на мероприятия. Но Сопин их и раньше не очень-то жаловал, а тут... появилась уважительная причина оставаться в стороне. Он этому и рад.

 Некоторым светлым пятном в конце девяностых была наша семейная дружба с врачом детской поликлиники Верой Леонидовной Бузыкаевой. Вера искренне увлеклась творчеством Михаила Николаевича и приобщала других. Часто бывала у нас дома как друг и врач. В ней было особое женское обаяние, за которым, впрочем, ощущался твердый, мужской характер. Она замыслила написать о Михаиле художественно-документальную книгу, и не только с блеском выполнила задачу, но и издала книгу за счет своих скромных медицинских заработков, с привлечением спонсорских средств. Книга "Нет, жизнь моя не горький дым..." получилась большая, красивая. Но, не смотря на активную Верину пропаганду и положительные отзывы практически всех, кто ее прочитал, достойного резонанса книга так и не получила, что больно ранило автора.

 Почему же так вышло? Осмелюсь предположить - по той же причине, почему у нас в России все не получается, почему не нужен был сам Михаил Николаевич. Никому ничего особенно не нужно, если перестаешь "толкаться и давить". А "толкаться" Вера устала.

 (...Вспомнилось, как в семидесятые годы прошлого века первый секретарь обкома КПСС А. С. Дрыгин посчитал, что Вологде для повышения престижа власти нужно иметь прирученного писателя-классика. В.И. Белов тогда еще не смотрелся, и на роль мэтра был приглашен с Урала Виктор Астафьев. Ему дали квартиру в престижном обкомовском доме и подарили мебельный гарнитур. Но Астафьев не оправдал надежд: вел себя независимо, а потом и вовсе уехал, да еще и написал по мотивам вологодской жизни сатирическую повесть "Печальный детектив". Это писателей и власти обидело ("Гарнитур взял, а нас опозорил...», «После знакомства с этим произведением хочется помыть руки» - из высказываний известных в Вологде людей после обсуждения «Печального детектива» в областной библиотеке им. Бабушкина). Когда я рассказала об этом доценту Пермского университета Р.В. Коминой, она засмеялась: "Писателям дарят не гарнитуры, а понимание".

 Миша говорил о коллегах-писателях:

 - Я никому ничего не желаю плохого. Но я им - не по зубам.

Он чувствовал себя все хуже физически, замыкался в себе.

КРЕСТ

Жизнь вечна  

В мечтах дурака:  

Признанье,  

Раденье о благе...  

Спокойно выводит рука  

Раздумья мои на бумаге.  

Мелеет надежды река.  

Тень в черном,  

Российские дроги...  

Выводит рука старика  

Знак Плюс  

На вчерашней дороге.

Знак Плюс - это и есть крест. Многим в то время казалось: жизнь подходит к концу. Михаил Николаевич уже никогда ничего нового, интересного не напишет. К счастью, они ошиблись.

* * *

Такой простор!  

Куда от дум уйти?  

Гляжу вокруг  

С молитвой и обидой:  

Россия – птица,  

Над землей обильной  

Ослепшая  

От поиска пути.

* * *

Свободная рутина.  

Засушливый потоп.  

Не топлена квартира.  

Налоговый гоп-стоп.  

Кто грезит о монархе,  

Кто жаждет пахана!  

Кто в шлюхи,  

Кто в монахи –  

По швам трещит казна.  

Россия. Гололедье.  

В сознанье недород.  

Двадцатого столетья  

В глазах невпроворот.  

А я без клятв, без лести  

За сбродом вижу брод:  

С трудом  

На взломе чести  

Рождается народ.  

* * *

Безумнее на свете нет беды –  

Жить в вечном состоянии вражды,  

Когда дыханьем,  

Мыслью правит бой –  

Неважно с кем,  

С врагом  

Или с собой.  

* * *

Я знаю  

Кровь и смерть войны,  

Колосья,  

Тучные от праха,  

Глаза казненных без вины,  

Психоз бесправия  

И страха.  

Так уж ведется на Руси...  

У самого себя спроси  

За тесноту,  

За нищету,  

За немоту,  

За темноту,  

За политический разбой,  

За всех,  

Гонимых на убой.  

И никаких гарантий нет,  

Что мы не повторим тех лет.  

* * *

Страшись безликой тишины,  

Когда в безумной круговерти  

И жизнь, и смерть  

Обобщены  

В таинственное жизнесмертье,  

Где по команде слезы льют  

И выше смысла ставят фразу,  

И любят нищие салют,  

И умирают по приказу.  

НЕИЗБЕЖНОСТЬ  

 Вере Бузыкаевой

Ты задай мне вопрос,  

Не отвечу –  

Задай его снова.  

Может, вместе найдем –  

Как с собой примирить это слово:  

Превратиться в пыльцу,  

Стать ничем  

Под дождями, снегами.  

Безразличное время  

По лицам пройдет сапогами.  

Как осмыслить ничто:  

Беззащитность,  

Бесправье,  

Безгласье...  

И при жизни еще  

Отыскать с неизбежным согласье.  

* * *

Никого я в друзья не зову.  

Ни пастух мне не нужен,  

Ни стадо.  

Други, недруги –  

Сон наяву.  

Сновидений мне больше не надо.  

Оскудев, разбежались друзья.  

И петляет еще в поле голом  

Беспричальная стежка моя  

Меж свободою  

И произволом.  

* * *

«Огонь родного очага»  

Бывал опаснее врага...  

Не раз умы,  

Со смертью в прятки  

Сыграв (другого не дано!),  

В бега пускались без оглядки  

Через «петровское окно».  

Так и зачах  

Родной очаг,  

Оставив тусклый свет в очах...  

* * *

Помолчим.  

Больную память я не трогаю.  

Слез удушье: дорогая...  

Дорогой...  

Весь свой путь  

Прошел разлучною дорогою.  

И пришел к тебе – другой.  

И сам другой.  

Заморожено на сердце,  

Заморочено.  

То, что было,  

Не воротишь, помолчим.  

Наша молодость  

Страною укорочена,  

Перечеркнута  

Без смысла и причин.  

Ты прости меня, далекая, родимая,  

Не брани за преждевременность седин:  

За утерянное, за необратимое!  

Жизнь уходит.  

Ты одна.  

И я один.

* * *

За все, что выстрадал когда-то,  

За все, чего понять не мог,  

Две тени-  

Зэка и солдата-  

За мной шагают  

Вдоль дорог.  

После боев  

Святых и правых  

Молитву позднюю творю:  

Следы моих сапог кровавых  

Видны –  

Носками к алтарю.  

Есть в запоздалом разговоре,  

Есть смысл:  

За каждый век и год,  

Пока не выкричится в горе,  

Пока не выплачется в горе,  

Любя, душа не запоет.

(Из сборника «Свобода – тягостная ноша»)

7 декабря 2003 года.

МЕЛЬНИЦА НА КОСТЫЛЯХ

У М.Н. есть два, казалось бы, взаимоисключающих себя стихотворения. Вот одно из них:

* * *

Уже не листопад.
Еще не гололед.
В душе и за окном
Октябрьская прохлада.
Какое счастье -
Жить
И знать, что все пройдет,
Что не к кому спешить
И сожалеть не надо.
Живу в другой стране.
Звонят колокола.
Из той, где прежде жил -
Ни отклика, ни звука.
Все - думы. Все - дела.
И память подвела -
Когда и с кем была
Последняя разлука.
Гуляю иногда.
Вдруг резкий окрик:
"Стой!"
И замедляю шаг,
Едва соображая,
И с болью сознаю:
Я той стране не свой.
Чужой я для нее.
А эта -
Мне чужая.

И другое:

..А я без смутной вести
За краем вижу брод.
Вот здесь, на этом месте
Рождается народ.

Ситуация для этого автора не такая уж необычная: у него много противоположного, казалось бы, взаимоисключающего, сливающегося в полифонию, которая после некоторого привыкания совсем не кажется противоестественной.

Однажды на встрече с поэтом заслуженная артистка России, пианистка Е.Р. объясняла слушателям свое восприятие стихов Михаила Сопина: маленький ребенок боится опустить ножки в холодную воду, кричит, отстраняется... . но слегка поболтав ими, привыкает, ему уже нисколько не страшно, а для здоровья - полезно. Обратимся к первому стихотворению. Если идти по упрощенному варианту - типичное состояние человека старшего поколения, выкинутого из сегодняшней жизни (нищета, маленькие пенсии, обидно за падение Советского Союза, раздражают "новые русские" и т.д.) Хотя типичный человек старшего поколения о Советском Союзе тоскует, а поэт говорит: "Я той стране - чужой..." То есть, это скорее диссидент, а не поклонник пропавшей страны.

С другой страны, в состоянии выкинутости всегда оказывается часть населения при революциях (кровавых, как в семнадцатом году, или мирных, как в девяносто первом). Это состояние Владимира Набокова, в ночном кошмаре мысленно возвращающегося в Россию, чтобы быть расстрелянным в одурманенном цветущей черемухой рву. Оно знакомо беженцам бывших советских граждан всех волн эмиграции, почти не зависимо от того, как складывалась дальнейшая судьба. В данном случае речь идет о внутренней эмиграции из обеих стран - и бывшего Советского Союза, и нынешней непонятно какой России. У поэта рождается страшный образ Родины в виде мельницы, бредущей на костылях:

"Вольная-вольная воля.
Лунное-лунное поле.
Вдаль убегающий шлях.
И через лунную жижу
Движется - чувствую, вижу -
Мельница на костылях.
Шаркают свайные ноги.
Скорбно скрипят костыли:
"Я заблудилась
В дороге.
Родина я. Постели.
Крови потеряно много.
Все упованья - на Бога.
Сядь. Я забудусь чуть-чуть.
Как же далек еще путь..."

Мельница, которая перемалывает. Мельница Дон-Кихота, сражаться с которой бессмысленно... Но она же - необходимый атрибут благополучия селян, для которых мельник - самый необходимый и уважаемый труженик.

Где здесь найти место человеку? Он попадает под перемалывающие крылья и... тут же сам чувствует себя мельником, способным управлять ситуацией. Хотя бы в виде рифмующихся строф:

"Я знаю,
Время льет большую воду
Больной страны
На мельницу мою..."

Это рождение человека, если хотите, и есть обретение независимости, к которой даже в век свободы стремится далеко не каждый.

- Под то, что названо перестройкой, - говорит Михаил, - было вложено столько надежд и желаний... Сколько было лозунгов, криков о независимости составляющих бывшее СССР республик! После всего того, что они выстрадали, все были достойны этого и получили. Но я не увидел стремления к духовной независимости каждого человека. Нет этого и не может быть, нет таких программ... Пробурчали с тяжелого похмелья "День прощения"... Кто кого простил? Тех, кого не догрохали? Кто из страха объявит себя простившим? Перемены метафизичны: одним - вечно убивать, другим - вечно прощать? Истинных преступников столько же, сколько истинно верующих, остальных создают обстоятельства... Кто получает коротенькие вожжи, чтобы управлять группой близких, тут же стремится управлять государством, чтобы въехать во власть и обеспечить этот въезд своим близким. Отсюда - хроническое недоверие к власти...

- Так все-таки, - спрашиваю я, - остается надежда?

- Я не антипатриотист, не антигосударственник, не хочу терять доверие к стране, в которой живу. Я антиидиотист. А пока "обрядили страну в уголовных блатари из кремлевских палат", для меня важнее, кто мать и отец мои, а потом уже государство, диктующее общественный гипноз...

* * *

Страшись безликой тишины,
Когда в безумной круговерти
И жизнь, и смерть обобщены
В таинственное жизнесмертье,
Где по команде слезы льют
И выше смысла ставят фразу,
И любят нищие салют,
И умирают по приказу.

* * *

Времена не выбирают...
Бог с тобою, простота.
Миллионы выгорают
Без звезды и без креста.
Потому и выгораем,
Что погибель выбираем.

* * *

Я вижу кровь и смерть войны,
Колосья, тучные от праха,
Глаза казненных без вины,
Психоз бесправия и страха.
Так уж ведется на Руси...
У самого себя спроси
За тесноту,
За нищету,
За немоту,
За темноту,
За политический разбой,
За всех, гонимых на убой.
И никаких гарантий нет,
Что мы не повторим тех лет.

* * *

Бежал за жизненной красой
По снегу юности босой!
Союз распался.
Я остался
Перед незримой полосой.
Былое соткано из боли
И дом стоит на минном поле.

* * *

Ты один, я один,
Каждый смертный один!
Вместе - пасынки века.
Я ищу тебя
Средь лиховертных годин,
Где ты,
Сын человека?

* * *

Самодурство. Чванство. Пустофразие.
Свой, не свой -
С дороги осади!
Масленицу ладит полу-Азия -
Крест прижав к языческой груди.

* * *

Свобода -
Что она, мой друг?
Когда идешь по жизни молча,
Плеть формирует
Стайный дух,
Станичная культура волчья:
Советский пепел
На кострах
Еще горячий!
А Россия
Уже внушает древний страх,
Живя в предчувствии насилья.

* * *

Такой простор!
Куда от дум уйти?
Гляжу вокруг
С молитвой и обидой:
Россия - птица,
Над землей обильной
Ослепшая
От поиска пути.

* * *